Томочка

кольцоваБывает так, что жизнь кажется серой и блеклой. Неприятности одна за другой будто сговорились с белого света сжить. И вот однажды просто идешь по улице, а навстречу человек, и не друг, а просто так, малознакомый. Поздоровались, и дальше каждый своей дорогой пошел. И ничего не произошло, только ощущаешь вдруг, словно изменилось что-то. От доброй улыбки, мимолетной стало на душе светлей, и приходит уверенность, что несмотря ни на что жизнь продолжается.

Есть такие люди: неяркие, неброские. Живут скромно, словно боясь обременить собой окружающих. Но они, как неожиданный лучик солнца в ненастный день, делают жизнь окружающих светлее, не требуя при этом ничего взамен.

Родилась Тамара Александровна в Кадые 30 января 1940 года. Она была третьим ребенком в семье Коротаевых: до нее уже родились два мальчика: Борис и Альберт. Отец ее, Александр Александрович, поставил для семьи дом на Костромской улице и каждую свободную минутку тратил на то, чтобы его достроить. Мать, Лидия Павловна, женщина малограмотная – домохозяйка, занималась воспитанием детей.

Когда началась война, Тамаре Александровне было полтора года и поэтому, конечно, этот момент в памяти остаться не мог. Знает о нем по рассказам матери. В тот яркий солнечный день, когда Кадый отмечал престольный праздник Девятую, как всегда его отмечали широко, весело, с гостями из деревень, песнями и плясками на большом мосту, люди, услышав страшное известие, закричали, запричитали, гости разъехались по домам – ждать повестку на войну. И многие эти повестки получили в первые же дни.

Отцу повезло больше – на фронт его призвали через полтора месяца после начала войны. Он старался времени даром не терять: спал по 2-3 часа, торопился достроить дом.

Отца призвали в первых числах сентября. Первую весточку семье – плотный прямоугольник почтовой карточки – он отправил с вокзала Кинешмы. Его Тамара Александровна хранит до сих пор. Дальше в письмах упоминаются станция Тихвин, город Череповец, город Вологда, станция Бологое, Новгород, Старая Русса.

Провожая мужа на войну, мать причитала: «Что я буду без тебя делать? Неграмотная, с тремя-то детьми!» Он, как мог, ее успокаивал, говорил, что немец до Кадыя не дойдет. Но все-таки, на всякий случай, в конце огорода выкопал окоп, чтобы семье было где укрыться от бомбежки.

Похоронка пришла в феврале сорок второго. Отец умер в полевом госпитале от осколочного ранения. Семье выслали его личные вещи, кое-что из одежды, которая потом пришлась очень кстати: носить-то мальчишкам было совсем нечего.

Похоронка не сохранилась, поскольку ее сдали в райсобес, и семье погибшего фронтовика начислили небольшую пенсию.

Ярким воспоминанием остался в памяти Тамары Александровны сундук, на который мать усаживала ребятишек и перечитывала им письма от отца. «Добрый день. Здравствуй, моя уважаемая жена Лидия, а также мои милые дети Борис Александрович, Альберт Александрович и маленькая моя Тамара Александровна, мать моя. А также, Лида, передай от меня всем знакомым горячий привет. Сегодня, 24 января, день рождения Бориса. Думаю в этот день его надо бы чем-нибудь угостить, отметить. Я здесь никак не могу, отмечаю только воспоминаниями о вас. Сегодня, 24 января, суббота. Едем на станцию Бологое. А куда поедем дальше – не знаю. Как приедем – напишу. Лидия, я при отъезде из города Вологда, 12 января этого года послал вам свое старое белье, гостинцы и денег в сумме 300 рублей…» Читая эти строчки, женщина не могла сдержать рыданий. Горькие вдовьи слезы падали на листок, да так на нем и остались желтыми расплывчатыми пятнышками.

О начале войны Тамара Александровна в силу своего возраста не помнит. А вот известие о Победе в памяти отложилось четко. «В начале Костромской улицы, – вспоминает она, – на Матан-горе жила тетя Лиза Третьякова, это мать Николая Николаевича Третьякова, бывшего главы района. Она услышала по радио, а радио тогда не у всех было, что война закончилась. Бежала по Костромской улице и кричала: «Победа! Победа! Война закончилась!» У нас тоже было радио – черная тарелка на стене. Мама услышала, побежала в сарайку, схватила топор и перебила им провода от радио. Видимо в этот момент к ней пришло осознание того, что мужа больше не увидит, и дети будут расти без отца. Пока шла война, она не верила похоронке, надеялась на ошибку».

В 29 лет Лидия осталась одна с тремя малышами на руках: старшему Борису в то время только исполнилось шесть лет, Альберту не было и четырех, а младшенькой – Томочке два годика.

После войны, видя бедственное положение семьи погибшего фронтовика, Лидии Павловне предложили «пустить на квартиру» контору организации «Заготскот». Немного подумав, она согласилась. Ее оформили там же на работу техничкой и определили зарплату двадцать рублей. Выручала полученная от родителей в приданое швейная машинка, да умелые руки. За пошив платья платили три рубля. А это десять литров молока. Рукодельницей она была отменной. Без устали вязала крючком на заказ кружева. Летом помогала на сенокосе: косила, сушила, валяла стога. Платили молоком или навозом. И это тоже неплохо: в своем-то хозяйстве только куры были.

Когда стало совсем невмоготу, пришлось продавать вещи отца. Он хорошо играл на балалайке, на гармошке. Продали гармошку. Она приметная была: с надписями «Победа» и «Коротаев А. А.». Продали ее в одну из деревень Низкусинского сельского совета. «Может гармошка-то еще и играет где-то, – с грустью и тоской в голосе произносит Тамара Александровна. – Хотелось потом найти эту гармошку. Но вот так и не довелось…» Семья голодала. Был у отца красивый галстук. Продали. Нарядные рубашки-косоворотки, самотканые из чистого льна, с любовью вышитые Лидией для мужа, тоже продали. Велосипед обменяли на узелок зерна.

Продолжение читайте в газете №56 от 21 мая 2015 года.

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *